Зиновий Черный сказал мне как-то: «А ведь мог умереть не родившись». Вырвалось это у него нечаянно, под настроение. Однако от моих вопросов уклонился: «Как-нибудь в другой раз…» И только когда его хоронили, я узнал, что он имел в виду. Провожая друга в последний путь, ученый-химик Георгий Дмитриевич Орлов рассказал собравшимся на гражданской панихиде, что мама, носившая под сердцем младшего сына, была из еврейского гетто в Польше отправлена в Освенцим, а отец сумел каким-то чудом спасти из лагеря смерти жену вместе с еще неродившимся сыном. 29 июля 1940 года он появился.
Спустя много лет в анкетах, заполнявшихся Зиновием Черным при подаче документов в Ленинградский педиатрический институт, где он собирался учиться, в Научно-исследовательский институт профзаболеваний где он работал и готовил свою кандидатскую диссертацию, в Военный институт физкультуры, был так называемый пятый, очень интересовавший кадровиков и руководителей вопрос о национальности. И хотя к моменту вступления Зиновия Черного в самостоятельную жизнь любимый вождь всех народов отошел в мир иной, отвечать на пятый пункт так, как отвечал Зиновий, значило попадать в разряд «инвлидов пятой группы». Когда в том же институте профзаболеваний, где в поте лица молодой одаренный ученый трудился над диссертацией, посвященной поиску фармакологических средств, снимающих химическую интоксикацию организма и повышающих его общую сопротивляемость, число сотрудников с неблагополучными «корнями» превысило критическую массу «допустимого», эту лабораторию во главе с Жанной псааковной Абрамовной под благовидным предлогом закрыли. Новоиспеченный кандидат медицинских наук, помыкавшись в поисках работы по специальности, в конце концов оказался в Военном институте физкультуры – свет не без добрых людей – в качестве старшего преподавателя…
Дух радости, азарта, риска, пенящий чаши Игры, придающий неповторимый вкус спортивному напитку, привязывал его к новому поприщу – спортивному – сильнее, чем замечали люди со стороны, крепче, чем отдавал себе отчет в этом его тренированный научными исследованиями мозг. В спорте душа его ожила, оттаяла – к нему вернулось радостное ощущение мира, какое бывает в школьные, студенческие годы, какое было у него, когда он играл в волейбол в Пярну за сборную школьников Эстонии, за ленинградский «Медик». Совсем эта тяга к спорту, это игровое начало души в нем никогда не прерывались, не иссякали – и он получил заочно еще одно высшее образование – физкультурно-педагогическое, и работал тренером с юношами-волейболистами «Динамо», и ыл врачом в хоккейной команде мастеров СКА у Николая Пучкова, и входил в КНГ (Комплексную научную группу) при сборных командах Ленинграда на Спартакиаде народов СССР 1975 года. После той Спартакиады и оказался Черный в «Автомобилисте» вторым тренером.
Одни, из спортивного мира, увидели в этом расчетливость: «Надеется с помощью Платонова пролезть в большой спорт, получить звание заслуженного тренера, подзаработать на зарубежных поездках». Другие, экс-коллеги по медицинской науке, сочувствовали ему: «Зяма, с твоей головой идти в тренеры все равно, что электронным микроскопом гвозди забивать». Плохо все они знали Зиновия Черного. Забивать гвозди электронным микроскопом? Нет уж. Игра не менее сложна для изучения, чем фармакология, адаптогены. Это объект не просто для академического изучения, но и для живого познания, управления, для выбора верного решения из множества.
Почти пятнадцать лет я наблюдал их весте – Вячеслава Платонова и Зиновия Черного, первого и второго тренера лучшей ленинградской команды, первый выговаривал второму: «Твоя дурацкая доброта тебя погубит. Они же тебя предадут». Второй кивал головой, соглашался вроде бы, но упорно гнул свое: «Нельзя отчислять Ваньку (Серегу, Федора и т.д.)… Он сорвался случайно… Ты бывал у него дома?.. То-то, а я бывал… Врезать ему с носка надо, Алексеич, согласен, но зачем же выгонять?..»
Сергея Хлобыстова, Федора Барчукова, пвана Загорского, некоторых автомобилистов помладше оборонил в свое время второй от гнева первого, который, не будь рядом такого заступника, кое-кого из провинившихся уже пять раз как минимум отчислил бы – не по самодурству, а за прегрешения, часто серьезные. Но, в очередной раз занося над оступившимся игроком карающий меч, он, в глубине души, будучи и сам человеком добрым, хотя и более суровым, чем его помощник, надеялся, что второй кинется спасать этого игрока, найдет убедительные аргументы в его защиту, и кара не постигнет оступившегося.
О, это большая, не написанная еще глава в психологии спорта – о взаимоотношениях первого и второго тренера в команде, о том, что многое, чего не может позволить себе первый тренер, самодержец по статусу, может и должен во взаимоотношениях с игроками брать на себя второй. Некоторые вторые, привыкнув всегда быть на подхвате у своих первых, привыкнув во всем им поддакивать и подражать, так всю жизнь и остаются на вторых ролях, даже когда остаются одни «на хозяйстве».
А Зиновий Черный сумел стать первым. И дважды привел коллектив к золотым медалям чемпионата страны. Он удержал себя от соблазна стать копией Платонова, резонно полагая, что копия всегда хуже оригинала. «Как бы я ни пыжился,» – признался Зиновий мне позапрошлым летом, будучи уже признанным мэтром, тренером европейского масштаба, – «но ведь я сам никогда не играл на этом мастерском уровне. Что же мне делать? Надо как-то компенсировать это, а не изображать из себя великого тренера, который в свое время случайно не стал великим игроком».
Он компенсировал это качеством, обычно с годами умирающим в человеке, – высочайше развитым даром обучаемости. До седых волос, разрыва сердца в игровом спортивном зале он сохранил жадность к познанию, к мыслительной комбинаторике, к повышению алгоритма самоусовершенствования, как говорят компьютерщики, создатели шахматных программ. В круге его чтения были книги и журналы на английском, немецком, эстонском и, конечно, русском языках по медицине, кибернетике, психологии, менеджменту, финансам и, разумеется, спорту.
Манера мыслить и выражать свою мысль выдавала в Черном ученого, ученого-естественника. Каждое явление любил рассмотреть с разных сторон, системно; дотошный аналитик, он был безупречно, я бы сказал, язвительно логичен, мгновенно обнаруживал непоследовательность, противоречивость оппонента. проничный, язвительный, саркастичный, сразу же менял регистр, тембр голоса, превращался в Орфея, когда надо было обратить кого-то, от кого зависело благополучие команды, в свою веру. Против его вдохновенного красноречия не могли устоять ни руководители мэрии Санкт-Петербурга, ни коммерсанты, производственники, потенциальные спонсоры волейбольного центра «Автомобилист», который Зиновий Ефимович создал в 1989 году и стал его первым «художественным руководителем».
Этим умением Черного заговаривать зубы начальству и «денежным мешкам», Орфееву искусству убеждать других в своей правоте, в срочной необходимости помочь именно «Автомобилисту», попавшему в положение хуже губернаторского, завидовал такой суперас тренерского искусства, как баскетбольный тренер Владимир Петрович Кондрашин. Сам Кондрашин этим талантом, необходимым для первого лица команды мастеров в наши рыночные времена, увы, не наделен.
В 1981-м, в Риге, ранним утром в Малом зале Дворца спорта «Даугава» я впервые увидел в деле – тогда разыгрывалось первенство страны в высшей лиге среди дублеров – молодняк «Автомобилиста», команду Зиновия Черного, и поразился тому, что похожие на солдат первого года службы своей угловатостью юнцы, в облике которых было еще столько беззащитного, цыплячьего, кидались на своих противников соколами, и проглядывала в этом уже зрелость вкусивших от древа познания будущих мастеров. С ними «профессор» Черный дважды – в 81-м и 83-м – выиграл малые чемпионаты СССР, в 82-м под его предводительством сборная Ленинграда победила на всесоюзных Молодежных играх. Лидеры той соколиной команды помогли потом «Автомобилисту» стать первой командой России, были на первых ролях в сборной страны, а сейчас, перешагнув за порог тридцатилетия, зарабатывают себе волейболом на хлеб насущный в италиях-франциях-япониях-венгриях…
Вечно второй стал в последние пять лет своей жизни Первым, вкусил не только горечь расставания с подготовленными тобой питомцами, но и мед больших побед.
Он жил в сумасшедшем режиме. Спал по три-четыре часа. Мотался по Европе в автобусе (как ни парадоксально, ныне куда дешевле, располагая собственным транспортом, команде тренироваться в Западной Европе, нежели в родном городе, гостиницы которого мастерам не по карману, а собственного зала у Автомобилиста» нет), последнюю осень своей жизни провел с командой в Греции – тренировались в Афинах, смотрели чемпионат мира, играли турнир в Салониках, а в ноябре на две недели улетели в Бразилию – каждый день заставал их на новом месте.
Носился с идеями, проектами, планами переустройства отечественного спорта, современного волейбола, петербургского волейбольного центра, своего клуба. Мечтал о взаимовыгодном союзе нарождающегося российского бизнеса и ставящегося на ноги российского профессионального спорта. Довел до заключительной стадии, до принячтия решения на городском уровне идею о налоговых льготах для коммерческих производственных структур, материально поддерживающих спорт, благодаря чего «Автомобилист», кажется, получил постоянно, эксклюзивного спонсора, способного закрыть бюджет команды, в лице Союза автоперевозчиков и экспедиторов России. Страдал от того, что все лучшие игроки российского волейбола уже уехали на Запад, да что лучшие, скоро и середняков не останется, если мы в корне не поменяем отношение к нашему спорту, не примем Закон о профессиональном спорте. Гордился тем, что работает в отечественном волейболе, который, по его словам, нырнул куда-то безоглядно, не зная, выплывет ли. Выплыл, и скольких превосходных бойцов, преумноживших славу отечественного волейбола (из самых известных назову Сидельникова, Дилленбурга, Шатунова, Чередника), научился плавать отличным стилем! До последнего своего дня считал наш волейбол лучшим в мире, считал, что по потенциалу, по сочетанию мощи и зрелости сборной России нет равных (иногда оговаривался – «разве что Италия»).
Эти мысли – о трагедии отечественного волейбола, о профессиональной лиге, о дефиците личностей – Зиновий Черный высказал в последнем в своей жизни интервью журналисту Льву Россошику. Оно было напечатано в газете «Спорт-Экспресс» 20 декабря 1994 года, в день его смерти.
Был бы Зиновий жив, можно было бы с ним поспорить, схлестнуться, он отчаянный был спорщик, азартный, заводной и случалось ему даже с учителем своим Платоновым спорить чуть ли не до драки, как он (Зиновий) сам мне летом позапрошлого года признался. Помню, в июне 93-го¸ после тренировки в калининской ДЮСШ, мы проговорили почти три часа – на два часа магнитофонных кассет хватило, а потом пришлось целую тетрадь исписать. Зиновия тогда прорвало. «Уж больно,» – усмехнулся, – «тему ты выбрал для меня аппетитную». Тема была – «интеллект в игре, интеллект игры».
«Что касается тренерского профессионализма, если взять волейбол российский,» – сказал мне Черный, – «то вот там (Зиновий поднял вверх над головой руку. – А.С.) Платонов, а вот тут (он опустил руку до уровня груди. – А.С.) – все остальные».
Он остался верен Платонову – и после чемпионата мира в Греции энергично советовал принимающим решения поставить его, Платонова, во главе сборной России. Болело у него сердце за отечественный волейбол и за Платонова. За своего сына Вовку, талантливого физика, после обучения в Штатах, выдержавшего громадный международный конкурс и неожиданно для отца и матери поступившего продолжать учебу и исследовательскую деятельность в один их английских научных центров. Болело у него сердце за родной «Автомобилист». Как-то признался: «Хочешь похвастаюсь? Мне тут недавно сделали предложения из пталии и Франции, звали на работу, но сейчас, понимаешь, наклевывается возможность сделать «Автомобилист» одним из лучших клубов в Европе, как же я куда-то уйду?..»
Ушел. Ушел навсегда…
Алексей Самойлов
Журнал «Физкультура и спорт» № 12, 1995
