Гипнотически, как удав на кролика, воздействовал он блоком на чужих - нападающих противника. Да и свои, бражничав?ие, проматывав?ие дар игроки-партнеры побаивались едкого, занозистого ума этого аристократа, внука барона, русского генерала с немецкой фамилией, правнука английского адмирала.
Перед ним, выдающимся игроком и великим тренером, работав?им и с мужской, и с женской сборными страны, про?ед?им всю войну, в послевоенную пору видным хирургом, продолжающим работать за письменным столом и на девятом десятке, преклонялся до последних своих дней легендарный Константин Рева. Своего сэнсея (учителя) сорок лет почитает японец Ясутака Мацудайра, проходив?ий стажировку в Ленинграде в 1961-м и признанный недавно луч?им тренером ХХ века.
ДОБРОВОЛЬНОЕ ЗАТОЧЕНпЕ
- Про?у прощения, Анатолий Николаевич, но вынужден задать Вам вопрос деликатного cвoйcтвa. Почему Вы не выходите из дома? Кстати, сколько лет длится Ва?е заточение?
- Лида, жена, умерла в девяносто третьем, пятого января. А я не выхожу из дома с девяносто второго. Почему? Потому что у меня остеохондроз позвоночный, потому что болят ноги: наверное, у меня облитерирующий.
- Облитерирующий эндаартериит - хроническое заболевание сосудов с преимущественным поражением артерий ног? пз-за этого "облитерирующего" при?лось произвести ампутацию ног замечательному артисту Павлу Луспекаеву и вратарю номер один всех времен и народов Льву Я?ину...
- Ты, чувствуется, основательно подготовился... Вернемся, однако, к моему случаю. Хожу я с боль?им трудом. По комнате могу передвигаться, могу пойти на ?атающихся ногах, когда позвонят, чтобы открыть дверь... Понимае?ь?..
- Понимать-то понимаю, но, знаете, что говорят относительно Ва?его "заточения" волейбольные ветераны, болельщики со стажем, имев?ие удовольствие видеть Вас до и после войны и в клубных командах, и в сборной СССР, выиграв?ей в сорок девятом впервые в истории, в Праге, звание чемпионов мира?..
- п что они говорят?..
- Одни говорят, что Эйнгорн не появляется на играх современных команд, потому что не принимает современную сверхатлетичную игру гулливеров, где в последние три года радикально поменяли правила и сделали ее простой, даже примитивной в тактическом плане. Другие связывают отсутствие Эйнгрона с тем, что он не хочет чтобы его видели на людях немощным, беспомощным...
- Волейбол тут совсем ни при чем: я с удовольствием ходил бы и на игры "Балтики" и ТТУ, но я боюсь... Мне ведь и по лестнице-то не спуститься. Упаде?ь где-нибудь, грохне?ься, сломае?ь, скажем, ?ейку бедра - и буде?ь обузой для Ната?и. (Маленькая семья Эйнгорнов состоит из отца и дочери - кандидата технических наук, стар?его научного сотрудника Всероссийского алюминиево-магниевого института - А. С.). А так я, хоть и много забот дочке доставляю, все-таки помогаю ей: постель сам застелю, на кухню доковыляю, поем, посуду помою, поглажу белье... Понимае?ь?.. По квартире ходить не боюсь, а по улице, в спортзале, - боюсь.
Это раз. А во-вторых, мне совсем не хочется, чтобы вместо Эйнгорна, вымахивав?его над сеткой и дубасящего по мячу, люди видели больного, ?лепающего, как тяжело контуженный. В общем, я перестал выходить из дома и засел за работу. Сначала вместе с Мацудайрой написал одну книжку, чисто волейбольную. Затем - вторую, мемуарную, причем написал сам, без помощи профессионального литератора. Сейчас у меня в работе третья - о хирургии.
Словом, мне есть что делать, понимае?ь?.. Если бы мне нечем было себя занять, то не знаю, что бы со мной было после смерти Лиды.
ТОСЬКА п КОСЬКА
Что до современного волейбола, то он мне действительно сильно не нравится. Это не волейбол, а акостабол! (Доктор Рубен Акоста - президент ФпВБ, инициатор революционных перемен в "летающем мяче" - А. С.). Може?ь ли ты назвать хоть одну игру, хоть один вид спорта, где за последние тридцать пять лет сделали бы столько кардинальных изменений в правилах?
- Не могу.
- п я не могу. Сегодня?няя игра - это не мой волейбол. Мы ногами не играли, четыре касания правила не допускали, очки набирались только при своей подаче, а тут все подряд "закосили": одно ли?ь это, последнее из названных мною нововведений, неузнаваемо изменило волейбол... Первые четыре партии теперь играют до 25 очков, а ре?ающую, пятую - до 15. Где тут логика? Пятая партия стала совсем неинтересной - смотреть противно. Вот если бы сделали наоборот: сначала играют до 15, а ре?ающий сет до 25, я понял бы...
Нет, не мой это волейбол, не мой. К тому же, теперь только за деньги играют...
- Назовите, пожалуйста, трех самых ярких игроков волейбола довоенного и послевоенного...
- Прежде всего, конечно, Александр Щербин, универсальный игрок, без слабых мест, капитан ленинградского "Спартака", дважды чемпиона СССР (1938-39 гг.), мой ближай?ий друг, он погиб 26-летним в Великую Отечественную под Старой Руссой. Нил Фасахов, атаковав?ий одинаково свободно что правой, что левой (он начинал в казанском "Буревестнике", играл за ЦСКА, за сборную Союза). На? земляк Геннадий Гайковой, про таких говорят: "Родился с мячом в руках". Впрочем, технарей его класса у нас боль?е не было. Ну и, конечно, Коська.
- Коськой, помнится, Вы называли Константина Реву?
- Само собой. Он меня Тоськой, а я его Коськой. Вот уж кого природа одарила сверх меры: высоченный прыжок, силища удара ло?адиная.
- Получается не трое, а четверо...
- Что ж, пусть будет четверо. Снять никого из них нельзя.
- А если назвать троицу "самых-самых" отечественных волейболисток...
- Тут тоже для меня все ясно. Очаровательная Валя Свиридова из московского "Локомотива", она одного со мной года рождения - 1919-го, из исторического состава сборной СССР, первого в истории чемпионата мира (у женщин он проходил в Москве, в 1952-м году). Первой в отечественном волейболе она применила нападающий удар в прыжке с одной ноги и планирующую подачу. Люся Михайловская, "связка" ленинградского "Буревестника" и сборной страны, выиграв?ей Олимпиаду в Мехико. п Тоня Рыжова, москвичка, непревзойденная защитница, дважды чемпионка мира.
ТпЗЕНГАУЗЕНЫ п СТЭККпСЫ
- Вы родились в "незабываемом девятнадцатом", когда, как написал поэт революции, "дрянь адмиральская, пан и барон" перли на Республику Советов с разных сторон. Каково было потомку аристократов, "белой кости" жить и работать под "гегемоном" - восстав?им и победив?им пролетариатом? Более чем сомнительное происхождение не ме?ало Вам на каждом ?агу?..
- О моей родословной я подробно пи?у в мемуарной книге, названной "Жизнь и приключения барона фон Тизенгаузена в Советской России". Там все изложено подробно. Кому сие интересно, могут прочесть об этом в книге, где моей семье посвящены пять первых глав.
- Анатолий Николаевич, помилосердствуйте: где же читатель "Дела" разыщет Ва?у книгу, если ее тираж всего 1000 (одна тысяча) экземпляров, да и в открытой продаже ее не было? Так что уж будьте любезны, поведайте нам, как Вас угораздило появиться на свет Божий в такой аристократической семье и где это произо?ло?
- Я родился 29 октября 1919 года в Симбирске. Жили мы там недолго, настоящим своим родным городом я считаю Ленинград. Мои родители не только дали мне жизнь, но и сделали меня мною. Самым близким мне человеком была моя мама, Александра Федоровна, в девичестве Тизенгаузен. Она родилась в Вар?аве в семье российского генерала барона фон Тизенгаузена Федора Густавовича, прибалтийского немца, чьи предки, как и он сам, давно и верно служили царю и Отечеству. Дед возглавлял тогда инженерную службу Вар?авского военного округа. По материнской линии Александра Федоровна ведет происхождение тоже от знатного рода: мама моей мамы, стало быть, моя бабу?ка Анна Петровна Стэккис - дочь английского адмирала Питера Стэккиса.
Моя мама была фигурой удивительно колоритной. В каком точно году она родилась, я так и не знаю. При получении каждого нового паспорта она из года в год все молодела и молодела. В день ее смерти, в октябре 1952 года, ей было - по паспорту - всего сорок два года. Получается, что она родила меня в девятилетнем возрасте, а такое не описано в медицинской литературе и по сей день.
В моем семейном альбоме сохранилась фотография моих деду?ки и бабу?ки в карнавальных костюмах. Дед Федор Густавович, восседающий в уютном кресле, приятен мне, помимо естественных родственных чувств, сходством с моим любимым Луспекаевым в роли таможенника Верещагина - даже усы так же лихо закручены вверх. У него на коленях сидит моя аглицкая бабу?ка - молодая, веселая Анна Петровна с высокой прической из ка?тановых волос.
- Какого времени эта фотография?
- Это конец ХIX, уже позапро?лого, века, когда семья Тизенгаузенов проживала в быв?ем особняке каких-то средневековых князей, в самом фе?енебельном районе польской столицы на Мар?алковской улице, усаженной многовековыми дубами. Вскоре после войны, когда я поехал в Вар?аву в составе сборной СССР на международный турнир, мама попросила меня привезти дубовых листьев с ее Мар?алковской. От маминых дубов, не говоря уж об особняке, немцы оставили только рожки да ножки. Я не стал расстраивать маму рассказами о стра?ных следах войны и ли?ь торжественно вручил ей букет из дубовых листьев.
Жили мои деду?ка и бабу?ка в любви и согласии. В 1900 году барона фон Тизенгаузена с повы?ением по службе перевели из Вар?авы в Санкт-Петербург, в Генеральный ?таб. Когда началась русско-японская война, деду?ка подал рапорт по команде с просьбой отправить его на фронт. Воевал генерал, судя по многочисленным наградам, на той, в общем-то позорной для нас, войне храбро, в самом ее конце был тяжело ранен под Мукденом и остав?уюся часть жизни лечился в Баден-Бадене. Умер барон фон Тизенгаузен в 1910 году, был похоронен на одном из петербургских кладбищ (каком - мне неведомо). Мама, зная особенности советской власти, ходила на могилу отца без его внуков (у меня еще был стар?ий брат Арсенька), очевидно, не хотела приучать нас посещать могилу царского генерала...
У моих деду?ки и бабу?ки был целый воз детей - три сына и три дочки. В злополучном семнадцатом году бабу?ка Анна Петровна жила с самой млад?ей своей дочерью Таней, окончив?ей институт благородных девиц в Смольном с золотой медалью, золотым ?ифром в виде вензеля императрицы. При?ед?ие к власти боль?евики без ли?них слов уплотнили хозяев роско?ной генеральской квартиры, поселив их в маленький закуток на кухне. Жизнь в голодном и холодном рабоче-крестьянском Петрограде вдове царского генерала не глянулась, и она ре?ила отчалить с Таней на юг, в Екатеринославскую губернию к доброму другу семьи Тизенгаузенов - генералу Деникину...
ЭЙНГОРНЫ: ВРАЧ п ЭКОНОМпСТ
- Все это безумно интересно, я завидую тем, кто не читал Ва?ей книги про приключения-злоключения барона фон Тизенгаузена в стране боль?евиков, но размеры газетного материала, увы, ограничены, и я вынужден попросить Вас, по необходимости кратко, рассказать oб отце и его семействе...
- Папа мой, Николай Семенович Эйнгорн, родился в городе на Неве в богатой и многодетной семье крещеных евреев. После крещения одного из на?их предков, по законам Российской империи, все последующие Эйнгорны автоматически стали полноправными русскими, без всяких ограничений и квот. Мой деду?ка по отцу Семен Яковлевич Эйнгорн, профессор медицины, возглавлял в российской столице институт и ?колу механотерапии Его пмператорского Величества. Заведение деда находилось где-то на Каменноостровском проспекте.
- Отец Ва? по?ел по стопам своего отца, врача-гигиениста?..
- Нет, мой отец был экономистом.
- А в каком году он родился?
- Не ведаю. Папа, как и мама, дней своего рождения никогда не отмечал. Рассказывать о маме мне не составляет труда, она часто вспоминала свою увлекательную и запутанную жизнь, папа же был человеком молчаливым и никогда не рассказывал нам о детстве, отрочестве, юности, о родственниках... Семейная жизнь на?их родителей по приезде в Ленинград проходила странно: с 1927 года мы все время жили в этом чудесном городе, а папа всегда работал в каком-то другом - в Луге, Мурманске, Грозном, наконец, в Комсомольске-на-Амуре, где и погиб, попав в 1943 году под поезд. Папа часто приезжал к нам с чемоданами и пакетами, набитыми подарками и вкусной снедью, проводил некоторое время с нами и опять уезжал, регулярно присылая детям нежные письма, а маме деньги, что позволяло нам жить безбедно. Почему же папа не живет все время с мамой и нами, почему не работает в Ленинграде? Когда мы спра?ивали об этом маму, она отвечала: "Папа считает своей первой обязанностью обеспечить своей семье достаточно зажиточную жизнь, чтобы я могла не работать и воспитывать вас, оболтусов, достойными людьми. А получить работу с хоро?ей зарплатой в Петербурге (название "Ленинград" мама не употребляла никогда!) человеку с фамилией Эйнгорн просто невозможно. В других же городах, помень?е рангом, Коле дают высокие оклады как толковому экономисту".
- В многочисленных и очень подробных анкетах, которые всем нам при?лось заполнять при советской власти, Вы, как я понимаю, о своем аристократическом происхождении умалчивали, иначе могли бы и на Колыму загреметь?..
- Предков и потомков моего сиятельного деда я теперь могу спокойно разыскивать (и кое-кого уже отыскал), не боясь загреметь за такую родню на Колыму. Следов же английского адмирала Питера Стэккиса, отца моей бабки по линии мамы, я не на?ел. Сколько себя помню, всегда знал о своих родственниках голубых кровей из красочных рассказов мамы и относился к предкам-аристократам с глубоким уважением и любовью.
Указывал ли я их в анкетах? О чем ты говори?ь! Почти семьдесят пять лет я об этом и не заикался. Надо ли объяснять - почему?!
ФАТАЛпСТ
- Царского генерал-барона и английского адмирала можно и нужно было, в интересах личной безопасности, не упоминать в анкетах. Но куда уйти от пресловутого "пятого пункта"?..
- О, тут тоже вы?ла однажды замечательная история. Когда в сорок втором, во время войны, меня без объяснения причин поперли с третьего курса Военно-медицинской академии, я ре?ил, что тут сыграли зловещую роль антисемитские мотивы. п что же? Спустя много лет я узнал, что совер?енно напрасно подозревал "смер?евцев" в антисемитизме: бдительные ?пионоловы заподозрили меня в том, что я никакой не Эйнгорн, а Эйхгорн, сын немецкого фельдмар?ала времен Первой мировой войны, оккупировав?его в 1918-м Украину. пз на?ей Ленинградской академии, эвакуированной в Самарканд и слитой в одно учебное заведение с Куйбы?евской, к этому времени стали отчислять примерно пятьдесят процентов слу?ателей - кого на фронт, кого в медучилища - худ?их по успеваемости, дисциплине и другим неведомым нам грехам. Если бы не сверхбдительность смер?евцев, заподозрив?их во мне отпрыска немецкого фельдмар?ала, то я как отличник и известный спортсмен ни за что не попал бы в число отверженных. Но когда построили курс и объявили, кто вылетел из Академии, то выяснилось, что я оказался среди тех, кто был ли?ен права получить диплом военного врача. Это событие круто повернуло мою жизнь. Думаю, в хоро?ую сторону: ведь я вы?ел из кровавой бойни живым.
- Вы окончили А?хабадское военно-медицинское училище, куда Вас "сослали" из Самарканда, и военфельд?ером 2-го ранга отправились воевать, про?ли всю войну командиром медсанвзвода в танковых войсках в составе 2-го Украинского фронта, заслужив три ордена Красной Звезды, орден Отечественной войны II степени и ?естнадцать медалей.
- Так точно, причем последнюю - по счету, но не по важности военную награду - медаль "За оборону Ленинграда" я получил сравнительно недавно, в 50-летнюю годовщину снятия блокады. Вернее, не я получил, поскольку я теперь "невыходной", а моя дoчь, в райвoeнкoмaтe.
- А кто хранил Вас на войне - от вражеских снарядов и пуль, от на?их "особистов", от всякой злой воли - Господь, судьба, чья-то любовь?..
- Я - атеист, в Бога не верю. Но я фаталист: беспредельно верю в судьбу.
- Моя бабу?ка всегда твердила мне, если я чего-то боялся: "Кому суждено сгореть, тот не утонет".
- Правильно говорила твоя бабу?ка. От своей участи никуда не скрое?ься. Если судьба оставила мне жизнь на этой стра?ной войне, то роптать на нее было бы гре?но - луч?е быть живым военфельд?ером, чем мертвым врачом с академическим дипломом 1943 года!
- Тем более что в свой час, уже послевоенный, в 1950 году Вы все же окончили Военно-морскую медицинскую академию и стали крупным хирургом, работая в хирургической клинике этой академии, демобилизовав?ись в 1972 году в звании полковника медицинской службы, и стали, уже на гражданке, главным врачом одной из ленинградской больниц.
- Кто сказал, что я стал крупным хирургом? Хирург я средней руки, но мог бы стать, действительно, высококлассным специалистом, если бы не служил двум божествам одновременно - спорту и медицине. Я же, когда был тренером сборных страны, по полгода в клинике отсутствовал. Разве это дело? Доведись мне прожить жизнь заново, я бы посвятил ее только медицине, хирургии.
СВЕТЛОЙ ПАМЯТп ЛпДЫ
- Когда я принес домой Ва?у книгу, моя жена открыла ее, прочитала Ва?е посвящение "моей любимой", "необыкновенно красивому человеку во всем" - Лиде, с которой Вы ду?а в ду?у прожили почти сорок семь лет, и моя жена не отдала мнe книгу, пока не прочитaлa всю, от корки до корки...
- п что сказала твоя жена? Мне это важно знать...
- Она сказала, что написать такую книгу и посвятить ее своей любимой, у?ед?ей из жизни, мог только истинно благородный человек...
Диктофон к этому времени уже был выключен. Анатолий Николаевич сидел в прихожей, провожая своего гостя.
Его голос пресекся, на глазах выступили слезы:
- Ты вот что, Алексей, обязательно напи?и об этом, о словах своей жены...
- Хоро?о, Анатолий Николаевич, обязательно напи?у.
Алексей Самойлов
"Дело" 24.12.2001г.
